Васька шагнул к ней. Попробовал приподнять за локти. Она отшатнулась. Побледнела. Но тут же встала сама и уставилась на него прощающими влажными глазами.

— Извините, — сказал он. — Черт меня побери.

Она пошла, как была в белой блузке, не накинув платка на плечи.

Он пошел следом.

В сенях толпились ребята разного роста и разного возраста.

Прислонясь к стенам, они ели кашу из разномастных, принесенных из дома тарелок. Конечно, они слышали их разговор сквозь дощатую дверь со щелями.

— Почему вы в сенях едите? — спросила учительница. — Почему не в классе?

Серьезный мальчишка, тот, что кашу солил, сказал:

— Я вам дров наколю.

— Я вчера наколола.

— Я в запас наколю.

— Лидия Николаевна, мы вам каши поесть оставили. В вашей тарелочке. В чугунке пропахнет…

На этих словах студент-живописец Василий Егоров и учительница Лидия Николаевна спустились с крыльца.

Васька шел, повесив голову. Казалось ему, что окна в избах распахнуты лишь для того, чтобы глазеть на него, охмуряющего учительницу. «На жениха похож — жлоб, — думал он и мысленно чертыхался. — Нужно было к Любке стучаться». Он представил себе, как сидит отмякший, обняв красивую Любку за белые плечи, и бок его словно тлеет, соприкасаясь с жарким Любкиным боком. Глаза у Любки глубокие, как омут, но губы, пожалуйста, как мелководье.

Учительница спросила его тихо:

— Может быть, вы один пройдетесь? Я вернусь.

Он вздрогнул и возразил:

— Что вы. Я, понимаете, неразговорчивый.

Она как будто обрадовалась, заговорила сама, торопливо и обо всем. Как сюда приехала, как поразили ее лица ребят, одутловатые, цвета старого перепревшего сена. Как привели в школу всех от мала до велика, на кривых ногах и едва ходящих. И тех, кто еще только говорить научился. Среди всех командиром стал Сенька, тот, что кашу солил. Суровость его, непреклонность даже пугала ее попервости. Он отсадил малышей в самый угол и попросил у нее для них книжку с картинками. Когда они жалостно кричали: «Сенька, на двор», — выводил их и приводил.